Что читают почитаемые: Александр Ширвиндт

Александр Анатольевич Ширвиндт — актер, сценарист и режиссер, художественный руководитель Московского академического театра сатиры, автор книг «Склероз, рассеянный по жизни», «Проходные дворы биографии», «Schirwindt, стертый с лица земли», «В промежутках между». Недавно в издательстве «Колибри» вышла его новая книга — «Опережая некролог».

Честно говоря, ничем не отличается. Хотя моя редактриса, Юлия Ларина, такая скрупулезная и дотошная, что делает все возможное, чтобы в новую книгу не просочилось ничего из прошлых. Но такая опасность есть, сама система взаимоотношения со словами у меня идентична. Я хочу попросить Леню (Леонид Владиленович Шкурович, генеральный директор «Азбуки-Аттикус») издать мое полное собрание сочинений — полного Ширвиндта. Получится без малого пять с половиной томов. Почти что небольшая библиотека.

А. Ширвиндт: 85 лет — это, как оказалось, много, поэтому получился такой фривольный, но честный заголовок. Просто хочется зафиксировать что-то, что было дорого, поэтому нет никакого пижонства, а есть искренность.

А. Ширвиндт: Ну, в общем, да. Потому меня сейчас, даже если делать скидку на старческое брюзжание, бесит в глобальном или местечково-ведомственном [смысле] поток вранья. Ностальгическое вранье, якобы документы и якобы встречи.

Недавно какая-то милая, молодая критикесса, которая кончает театроведческий факультет ГИТИСа, принесла мне свою дипломную диссертацию: «Режиссерские методы Эфроса». Там отдельная глава о том, как он репетировал «Чайку». И я читаю… И там в лицах:

Дуров: «Анатолий Васильевич, Вы не покажете?»

Ширвинднт: «…»

Там близко ничего не похоже, ни по словам, ни по ситуации, ни по лексике. Я ей говорю: «Деточка, знаете, какая интересная штука — сколько Вам лет?» Она говорит: «Двадцать семь». — «Знаете, когда Вы еще два раза не родились… Ширвиндт — это я. И я там был. Я там был! И я сейчас читаю, что говорил там».

И вот, если исходить из этого и еще немножко подумать о стране, о войне — обо всех сегодняшних перипетиях. Молотове, Сталине, Черчилле, Симонове, Серове и так далее. И этих огромных, каждодневных сериалах, где играют Гурченко, Зыкину…

Меня спрашивает замечательная актриса Нонна Гришаева: «Вот я играю…» — нельзя этого делать. Нельзя их играть. Надо ими становиться. Ты замечательная актриса. Зачем тебе играть Гурченко. Играй Марию Стюарт — Гришаева Мария Стюарт. Они и не похожи, это не они.

Поэтому это еще один эмбрион [книга «Опережая некролог»] написания. Здесь нет ни одного слова вранья. Ужас в чем?! Я рассказываю о наших гудениях, молодежных выпиваниях, например, и печатается отрывочек в «Комсомольской правде», и берется отрывочек после трагедии с Мишкой Ефремовым, как папа… и когда это вне контекста. Получается, что я… Вот эта вот наша сегодняшняя стилистика, погоня за вшивотой и якобы акутальностью.

Вот отсюда и это родилось [книга «Опережая некролог»].

А. Ширвиндт: Литература, как ни странно, начинается с таланта. Говорят — литератор, писатель. А есть еще и гении. Вот, например, я старый, я понимаю, как говорят о старости, — у каждого старого человека, писателя и артиста, есть, безусловно, и у меня есть, ощущение меня в восьмидесятилетнем возрасте. А когда Льва Николаевича Толстого (не помню кто) спросил, как он себя чувствует: «Да вот, старость что-то никак не проходит».

А. Ширвиндт: С одной стороны, это «Театральный роман» Михаила Булгакова. А с другой – я сталкивался с театроведением того периода, когда были Бояджиев, Рыбаков. Была плеяда потрясающих: Марков Павел Александрович, Виленкин — огромная обойма людей, живущих театром изнутри, интеллигентнейших людей. Здесь в данном контексте вспоминается Толя Смелянский из этой плеяды. Те люди, о которых я говорю, их книги с удовольствием читаю, потому что сейчас как такового театроведения нет — есть рецензии, вкусовые, не разбор, не помощь, не боль, а только… не будем о грустном.

А. Ширвиндт: В одно время, очень давно был великий человек, замечательный режиссер, Михаил Ильич Ромм. И он затеял полемику, по-моему, это было на страницах «Советской культуры», такая газета была [улыбается]. Он выдал тезис: «Театр умирает!» — потому что тогда были техника, кино, телевидение — это все дикими шагами шло, что [театр] несчастно и старомодно. Он был [тезис] очень аргументирован.

Он ошибся!

Чем больше смартфонов и ютубов, чем это мощнее, современнее, тем чаще человек тянется к пшену и антисинтетике. Это театр, поэтому в него ходят… То же самое, мне кажется, с книгой.

У меня супруга, ее научил сын, она читает с планшета. А я рядом тупо лежу с книжкой. И я понимаю — печатное слово должно быть на бумаге, а не на планшете, тогда это книжка. И потом, книжка чем хороша — чем она больше, тем дольше ее читаешь [улыбается].

Недавно я пытался прочесть не то о Модильяни, не о том [о ком-то другом]. Читаешь в основном в койке. Если читаешь на боку и держишь в руке этот кирпич, то восьмидесятилетний дядька может это подержать четыре минуты, потом все сводит, и кирпич падает на пол. Тогда можно лежать на спине и держать двумя руками над головой, но тут засыпаемость… И, как только засыпаешь, кирпич ударяет по морде. Это опасность. Но и планшетом тоже может ударить [смеется].

А. Ширвиндт: Ни в коем случае не нуждаются. То, о чем мы говорили, — не надо играть Зыкину, надо ею становиться. Началось, я помню, с того, что стали раскрашивать черно-белое кино. Это ужас. Это винегретина какая-то. Попытались переозвучить Утесова в «Веселых ребятах». Трошин, был замечательный артист, который пел «Подмосковные вечера». Это все накрылось, потому что нельзя. Когда озвучивают иностранные фильмы — это отдельное дело, и были такие конторы, которые делали гениально. Надо было попасть в интонацию. А когда раскрашивают — совсем другое.

Я влип в «Иронию судьбы 2». Я бы никогда не пошел, но мой любимый друг, замечательный Эльдар Саныч разрешил им это дело. И, кстати, это не самый плохой римейк. Но все равно надо делать, как сейчас придумали жуткое слово, эксклюзив. Самому надо делать.

А. Ширвиндт: Когда-то меня научил Константин Аркадьевич Райкин, в то время мы шастали, прикрываясь [обществом] книголюбов, на творческие вечера. Там записки от зрителей. Когда приходят записки, нужно что-то отвечать. Умные люди научили меня: приходит записка, я читаю, и вдруг неожиданно на какую-то записку я шикарно отвечаю, и смех в зале, и я эту записочку в карман. Этих записок с удачными ответами накапливается, и когда в следующий раз я прихожу, то удачные достаю из кармана — получается искрометно, один ответ искрометнее другого, не то что м-м-м-м.

Так вот, отвечая на вопрос о любимом герое: «Еще не сыграл» [смеется].

А. Ширвиндт: Я им не прививаю. Я им просто говорю, что я люблю из литературы. Говорю, читайте Сашу Черного, читайте Тютчева, Ахмадулину, Жванецкого… Я называю им фамилии и, если они не дай бог спрашивают, кто это? Говорю: Вон дверь!

А. Ширвиндт: Все современники уже перемёрли. 

А. Ширвиндт: Я на даче в карантине же валялся. Взял с полки книжку «Наш Декамерон» Эдика Радзинского. Давнишняя его книжка — замечательная [задумчиво].

Надо обязательно прочитать Библию. Сейчас говорят: я увлекаюсь Библией — врут. Есть масса популярных и очень грамотных расшифровок Библии. Вот народ должен это читать, потому что Ветхий и Новый Завет читать очень трудно неподготовленным, а вот грамотных расшифрователей [можно]. Если хорошо, внимательно, да еще на карантине влезть в Библию, то очень помогает.

Надо обязательно прочитать, перечесть Кортасара.