Фредерик Рюйш и его дети

В 1714 году в России по указу Петра Первого была основана Кунсткамера, которая в петровскую эпоху получила славу «Государева кабинета».

Фредерик Рюйш — голландский анатом и судебный медик XVII — начала XVIII века, который видел в смерти эстетику и создал уникальную коллекцию, давшую начало знаменитому собранию пе­тербургской Кунсткамеры. Всю свою жизнь доктор Рюйш посвятил экспериментам с мертвой плотью и создал рецепт, позволяющий его анатомическим препаратам и бальзамированным трупам храниться вечно.

Просвещённый и любопытный царь Пётр Первый не единожды посещал анатомический театр Рюйша в Амстердаме и, вдохновив­шись, твердо решил собрать собственную коллекцию редкостей в Пе­тербурге, купив у голландца препараты за бешеные деньги и положив немало сил, чтобы выведать секрет его волшебного состава.

Историческо-мистический роман Сергея Арно «Фредерик Рюйш и его дети» с параллельно развивающимся современным детективно-романтическим сюжетом повествует о профессоре Рюйше, его жутковатых анатомических опы­тах, о специфических научных интересах Петра Первого и воплоще­нии его странной идеи, навсегда изменившей судьбу Петербурга.

«Однажды, во время осмотра Васильевского острова, царь Пётр увидел две сосны. Ветвь одной из них так вросла в ствол другой, что определить, какой из сосен она принадлежит, было невозможно. «О! Дерево-монстр! Дерево-чудище!» — воскликнул Пётр и прика­зал на этом месте строить Кунсткамеру.

Почти каждое утро Пётр ехал в Кикины палаты осматривать коллекцию монстров. Всегда после этого у него делалось хорошее настроение. То, что вид уродов действовал на Петра благотворно, замечали все. Он любил подолгу оставаться там один. Однажды сре­ди склянок с уродливыми телами монстров Петру Первому пришла в голову странная идея, которая изменила всю судьбу Петербурга, сделав его городом особенным — городом, какого нет на Земле:

«А что если сделать Петербург городом монстров? Чтобы со всей России и из‑за рубежа в Петербург съехались уроды с клешнями вместо ног и рук, огромные, как Буржуа, и маленькие, как обезьянки, карлики. И такие, и такие… — Пётр в одиночестве вышагивал по за­лам палат от одного урода к другому. — Это будет удивительней­ший город Земли, — и хохот громоподобный разносился по залам с уродами, и звонко стучали каблуки о мраморный пол. — Это будет красивейший город в мире, а населять его дворы, плавать на лодках по каналам, в роскошных одеждах чинно бродить по улицам будут монстры… Их будет много, их будут тысячи! Да, Петербург сразу станет самым интересным, самым влекущим городом мира…» — вот что думал Пётр, блуждая по залам Кикиных палат, и хохот громовой вновь раздавался в пустынных залах и многократным эхом носился он под сводами музея.

Вскоре была построена Кунсткамера, куда и перевезли монстров Фредерика Рюйша. А для того, чтобы жители к уродам при­выкли, поскорее велел Петр выдавать всем, кто пришел в Кунсткаме­ру, рюмку водки. Тогда‑то Пётр и издал свой знаменитый указ о собирании монстров по всей России, в указе было подробно прописано, как сохранять мертвых монстров. За мёртвого урода платили три золотых, за живого — в три раза больше, пятнад­цать золотых.

И потянулись в столицу уроды со всего ее необъятного простора. Разных форм и сословий… Не всегда это были уроды — просто некра­сивая, али плешивая, али рябая девка какая приедет и требует себе казенного содержания. Вот, дескать, я уродка, замуж никто не бе­рет. О науке никто не помышлял, потому много люду обиженного да просто лицом некрасивого в столицу потянулось за благодеянием.

Поначалу настоящие‑то монстры приехать не осмеливались, хотя указы царские по всей стране зачитывались, и Петр требовал прилежного их исполнения, но опасались они уродство свое в сто­лицу везти да перед государем выставлять… А потом по весне вдруг как прорвало: повезли уродов в Петербург в спиртах и живых на те­легах, на бричках и просто пешим ходом. Некоторые с непривычки, замотавшись в плащи, прятали свои достоинства, иные, наоборот, выставляли напоказ… Город наполнился монстрами. Кого здесь только не было, это был настоящий праздник уродства.

Человеческих монстров размещали в Кунсткамере. Кто был способен физически, работали при музее, некоторых выставляли в качестве живых экспонатов. Поначалу петербуржцы опасались их, обходя здание Кунсткамеры стороной, но потом попривыкли.

Петр был добр со своими монстрами, любил угощать их сладо­стями, уроды отвечали ему преданностью. Были среди них и слабо­умные существа, совсем не способные на общение и чувства, от них, как правило, избавлялись родственники, передав на попечение каз­ны, тем более что за своих уродов, являвшихся обузой в хозяйстве, можно было еще и денег получить. Слух о том, что на никчемных можно заработать, распространился по России быстрее указа цар­ского.

А уродов все везли, и везли, и везли… Так что в Кунсткамере места не оставалось. И встал вопрос о по­стройке для них специального дома. Петр хотел было денег не жа­леть и выстроить им дворец, но денег в казне лишних не нашлось, да и места бы в одном дворце всем не хватило, поэтому живых уро­дов стали расселять по городу в разные районы.

Петербург расстраивался, приобретая свое великолепие, в него съезжались таланты и уроды со всего света, вкладывая в город ка­кой‑то свой, особенный дух, придавая великому городу своеобразие. Оттого Герцен писал: «В судьбе Петербурга есть что‑то траги­ческое, мрачное и величественное». Эта его мысль перекликается со строками Александра Блока: «Петербург — самый страшный, зо­вущий и молодящий кровь из европейских городов». Еще бы! Ведь Петру удалось вложить в него то, чего нет у других европейских городов, — душу. Душу уродливую, душу иную».

Сергей Арно. «Фредерик Рюйш и его дети». Издательство «Страта», 2017