Иван Охлобыстин: «Мы всегда пишем ту книгу, которую хотели бы прочитать сами»

Счастье нельзя пускать на самотёк. Я все контролирую. Я прихожу в один и тот же магазин уже много лет к знакомому подслеповатому консультанту. У нас три категории для выбора книг: сначала он даёт то, что я люблю; потом то, что читают все (чтобы у меня была возможность поддержать беседу); и то, что рекомендует он лично – а он очень редко ошибается. Так я открыл для себя Шарова, Водолазкина, Джо Диспенза и других авторов из разных областей.

Здесь я тоже на самотёк не пускаю. У меня есть товарищ – Аркадий Шварцев, мы работали с ним в православном информационном агентстве. Мы с ним дружим очень много лет, он один из лучших знатоков книг, букинист, специалист в области древних книг. Он удивительно начитанный человек и знает, что происходит в мире [литературы] – даже то, что ещё не перевели. И когда у меня заканчиваются книги, я звоню ему и спрашиваю рекомендацию. Последнее, что он мне посоветовал – юморной Харари «Sapiens» и «Homo Deus», Нассима Николаса Талеба «Черный лебедь» и «Антихрупкость», я очень доволен.

Да, поставил. Но, по-моему, они не познакомились со всеми. Разумеется, я поставил «Понедельник начинается в субботу».

У меня получилось, что детская. Я прочёл её в пятом классе. В шестом классе я прочитал «Мастера и Маргариту» – это было откровение. Мне отец тогда дал перефотографированный журнал «Октябрь» (или «Новое время», я уже не помню, кто первый выпустил Булгакова). Тогда не было ещё таких механизмов копирования. Потом «Три мушкетёра», «Виконт де Бражелон», «Отверженные».

А из таких книг, которые сделали меня таким, каков я теперь, это вне всяких сомнений Маркес «Сто лет одиночества», Апдайк «Кентавр», «Чайка по имени Джонатан Левингстон» Ричарда Баха – но это уже позднее, класс девятый. Тогда же я открыл для себя поэзию как таковую, потому что всегда считал, что её можно математически подсчитать и довольно успешно копировал её, имитируя стихи поэтов серебряного века.

Да, «Незнайка» Носова! И «Чиполлино»! Я засунул её в штаны в Ленинской библиотеке на Войковской в ДК «Москворечье». Я тогда взял другую книгу, а эту засунул в штаны и был разоблачён. Это было моё первое правонарушение – тогда начались прения с законом.

Причислять того или иного автора к какому-то жанру – это очень относительная вещь. Борхес – что это? Фантасмагория, аналитика? Это не чисто художественные произведения. Кортасар – тем более. Кафку всегда в абсурд причисляют, но это не совсем абсурд. Маркес – тоже фантасмагория? Мне свойственно хтоническое понимание, объединённое с природой. Я вижу чудо во многих вещах, которые кажутся нам обыденными. К этому привёл меня житейский опыт. Поэтому я с большим удовольствием пытаюсь реализовать это в своей литературе.

По поводу жанрового построения: я экспериментирую с этим. Предположим, предыдущая книга «Запах фиалки» - это чистый нон-фикшн с элементами фантасмагории. Чтение на двух электричках – оно специально так сделано, по-хулигански. Перед этим книга «Песня созвездия гончих псов» - это образ Маркеса, такая латиноамериканская вязь, все эти пересечения – даже термин не подберу.

По поводу этой книги: бывают фильмы, которые случаются, их нельзя спрогнозировать. «Три тополя на Плющихе» – ничего не происходит. Таксист – не самый красивый мужчина на свете, не самая красивая женщина на свете, не самые сексуальные отношения, не самый внятный сюжет. Но это произведение искусства, этот фильм случился. Клод Лелуш «Мужчина и женщина», «Мосты округа Мэдисон» – мне этого не хватало, а ведь мы всегда пишем ту книгу, которую хотели бы прочитать сами.

Очень жалко, что до сих пор никто не экранизировал «Сердце хирурга» Углова. Это прекрасная книга, в литературном отношении тоже прекрасна, прекрасный герой. Я бы с удовольствием сыграл самого Углова, если бы была возможность. Справедливо было бы её экранизировать, потому что мы забываем самых важных людей. А тех, кто не представляет из себя ничего, мы возводим на пьедестал – уже завтра мы забудем о них.

Мы ничего не знаем о Блюхере, о Тухачевском, а они были сложными людьми. У нас очень поверхностное и глупо скандальное отношение к Григорию Распутину. Не было ни одного объективного расследования, художественного исследования, одна спекуляция на имени. Он не был ни святым, ни дьяволом. Он был сибиряком, а в сибиряках всегда есть что-то особенное.

«Лебединая песнь» Ирины Владимировны, наверное. Это племянница Римского-Корсакова. Водолазкин «Лавр» - но это, правда, не последняя книга. В последнее время я все больше читал пост-научные исследования. А так, вообще, чтобы сердце порвало – это «Кентавр» Апдайка, это было в классе десятом. А дальше я стал жестокосердечным, более рациональным. Не циник, конечно, цинизм мне, как многодетному отцу, недоступен. Не могу себе позволить такое широко чувство. Наверное, всё, что я мог почувствовать, я уже почувствовал. Я даже перестал нервничать в пробках!