Мат в книгах: за или против?

Бранные слова – это табу. В то же время, это та часть языка, с которой знаком каждый. Одни считают ругательства проявлением инстинкта саморазрушения, другие – важным средством эмоциональной разрядки и способом победить страх. Из устной речи непечатные выражения проникают в текст, вызывая бурные дискуссии.

Девять лет назад в силу вступили новые правила маркировки произведений искусства, содержащих нецензурную брань. С тех пор на обложки текстов «с крепким словцом» наносится предупреждение, ставится возрастное ограничение 18 , а сами книги запечатываются в плёнку. В статье рассмотрим, каковы функции мата в языке, и почему одним авторам хочется касаться того, чего сторонятся другие.

С лингвистической точки зрения инвективы, или ругательные выражения, – настолько увлекательное и разнообразное поле для исследований, что многие учёные готовы пренебречь этикой и сорваться в экспедицию по нецензурной стороне родного языка.

Жанна Андриевская в книге «Сила русского мата: бранные истории» подчёркивает, что мат вызывает интерес не как застывший артефакт, но как процесс, вложенный в уста человека говорящего. Вся русская обсценная лексика так или иначе связана с историей простого народа, жившего своим трудом. Поначалу слова действительно маркировали определённые социальные слои и классы, но со временем стали отражать отношение к разным явлениям. Так появились группы инвективов, осуждающих бесполезность, несамостоятельность, пьянство, уподобление животным. Другие матерные выражения формировались одновременно с представлениями о добре и зле, их взаимном переходе из одной категории в другую. Статус брани в этом случае получают слова, связанные с нейтральными (либо положительными) понятиями: холод, язычество, деторождение, свобода от условностей.

Грубые и непечатные слова, по иронии, сохраняют культурно-исторический слой. Нужно ли их запрещать?

Владимир Жельвис, автор книги «Матерятся все?! Роль брани в истории мировой цивилизации», считает, что не стоит бросаться в омут с головой и пропагандировать свободное употребление ругательств. Смысл мата – в его запретности. К инвективам обращаются в пограничной ситуации, и в этом их сила. Человек, нарушивший социальный запрет на брань, показывает окружающим и самому себе, что готов на многое. Он возвышается над ситуацией, прибегая к низменному. Выругался – и полегчало.

Эмоциональная разрядка – не единственная функция обсценной лексики. В речи брань может стать «детонирующей запятой» – междометием, придающим чувственную окраску. Но не стоит увлекаться этим приёмом. «Заминированная» до предела речь показывает ограниченность, а не красноречие.

Ещё одна любопытная функция обсценной лексики – опознавание. Употребляя определённые выражения, человек может обозначить свою принадлежность к конкретной социальной группе и продолжить общение в ином, более свободном ключе. Если угадал с классом, конечно.

Иногда табу нарушается в рамках карнавализации. Чем больше в обществе запретов и аскезы, тем шире запас ненормативной лексики и сильнее желание привнести хоть немного «низменной телесности» в столь возвышенный мир. Часто такие порывы имеют ярко выраженный комический эффект.

В письменной речи обсценная лексика выполняет схожие функции. Но серьёзные отличия всё равно существуют.

В художественном тексте время вынужденно сжимается, любые авторские слова и речь героев в диалогах обретают больший вес. Обсценная лексика, напечатанная на бумаге, теряет спонтанность и «застывает», усугубляет эффект от прочитанного. Поэтому перед писателями стоит не только вопрос уместности непристойных выражений, но и проблема их количественного соотношения. Всё это делает брань весьма сложным в использовании тропом.

Основная функция мата в литературе, как и многих художественных приёмов, – так или иначе способствовать достоверности. С поправкой на творческий метод, характерный эпохе.

Бранные слова в литературе – явление не новое. Александр Пушкин употреблял грубые инвективы в эпиграммах, а поэты Серебряного века прибегали к обсценной лексике, чтобы эмоционально выразить свою гражданскую позицию.

Первый постсоветский поэт, Борис Рыжий, сочетал матерные слова с возвышенной лексикой и аллюзиями на классику. В его творчестве ярко звучит тема человека и города. Автор избегал вычурности, видел красоту в простом и естественном. Бранью в его стихотворениях выражена боль.

В прозе Сергея Довлатова более сложный механизм. В авторской речи мат отсутствует, но персонажи нередко прибегают к «крепкому слову», выражая писательский ироничный протест всему абсурдному, что случается в жизни. В тексте нецензурщина чередуется с оригинальными иносказаниями, базарная ругань соседствует с высокой культурой. Таков авторский стиль, а брань в нём – экспрессивный элемент.

Виктор Пелевин широко применяет инвективную лексику, чтобы острее передать разношёрстные характеры героев, ведь в эстетике постмодерна нет ограничений. Контраст между литературной и обсценной речью возвращает читателя к идее диалектической борьбы возвышенного и низменного, духовного и телесного. Кроме этого, писатель активно использует брань как элемент постмодернистской словесной игры. Через мат автору удаётся ссылаться на культуру и мифологию. Достаточно вспомнить имена персонажей и то, какие названия даёт Пелевин некоторым явлениям.

В романе Алексея Иванова «Вегетация» лесорубы используют брань в качестве основного языка коммуникации. Мат выделяет их как некую общность, подчёркивает сознательный отказ героев от этических норм. В потоке инвективной лексики литературный язык кажется мутацией. Чем дальше в лес, тем страшнее становится моральная трансформация персонажей, а сошедшие с ума деревья начинают выглядеть на их фоне вполне разумно.

Если в устной речи брань означает готовность переступить черту лишь для говорящего, то в печати границы дозволенного переходит целая толпа: автор, редактор, издатель и, наконец, читатель. Чтобы мат в литературе оставался художественным средством, а не превращался в пытку и дурновкусие, действия внутри этой толпы должны быть согласованы.