Пламенная душа с отсутствием недостатка опыта

– Когда я услышал, что в Санкт-Петербурге устраивают фестиваль Эрика-Эммануэля Шмитта, я подумал: «Какая чудесная новость! И как приятно слышать, что это произошло, пока я ещё жив!» (Хохочет вместе с переводчицей.)

Конечно, я сразу загорелся желанием увидеть этот фестиваль. Организаторам фестиваля было хорошо известно, что иногда во Франции я и сам выхожу на сцену, а не только выступаю в роли драматурга, то они мне предложили выступить с авторской программой «Тайна Кармен».

– Чтобы ответить на этот вопрос, начну издалека.

Музыка занимает очень важное место в моей жизни. Я легко могу прожить целый день, не написав и не прочитав ни строчки, но без музыки, причём, не просто не послушав её, но и не сыграв самому, я просто не могу. Музыка – это я сам. Всё, что во мне есть самого живого, резонирующего в созвучии с внешним миром, чувственного, появилось благодаря музыке и моей любви к ней. И музыканты для меня – не просто люди, исполняющие музыку, а некие духовные проводники, философы созвучий. Они не только делают мою жизнь приятнее, а реально помогают мне жить.

Великие музыканты уже становились героями моих произведений: я писал о Моцарте и о Бетховене. К тому же, если говорить о Франции, людям из музыкальной среды очень нравится, как я говорю и пишу о музыке. И вот парижская опера Гарнье (Гранд-опера; один из самых известных в мире и красивых оперных залов. – Прим. авт.) попросила меня обратить внимание на оперу, чтобы поговорить с современным зрителем об одном из гениев оперной сцены. И я предложил сделать спектакль-концерт, этакое исследование, практически расследование, жизни Жоржа Бизе. Он был весьма интересным человеком: одновременно известным самому широкому кругу публики и овеянной многочисленными тайнами личностью. Поэтому неизвестно об авторе «Кармен» много больше, чем известно. То же справедливо и в отношении его знаменитой оперы. Кстати, в спектакль включены отрывки из практически неизвестных произведений композитора. Конечно, основу всего концерта составят отрывки из «Кармен». И я, попытавшись раскрыть главные тайны жизни Бизе, донести его секрет до зрителей, до всех, кто придёт увидеть и услышать этот спектакль-концерт. Я очень долго готовился к этой постановке, даже провёл настоящее полицейское расследование, тем более, что в жизни Бизе было достаточно загадок, которых хватит на детективный роман. Он и умер, кстати, сразу после премьеры своей триумфальной «Кармен» (в основу оперы положено либретто Мельяка и Галеви по мотивам одноимённой новеллы Проспера Мериме. – Прим. авт.). В своём расследовании я ставил цель узнать, что стало настоящей причиной смерти: болезнь, суицид или убийство.

– Я вам сейчас скажу то, что говорю не только в России, но и везде, во всём мире: самые лучшие постановки моих пьес – в вашей стране. Мне кажется, что Россия – это страна театра и настоящих мастеров сцены. Русские актёры всегда играют с такой страстью, с таким нетерпением и самоотдачей, словно они спешат прожить каждый момент на сцене и сделать это так, чтобы от их вовлечённости в образ, жизнь, судьбу персонажа воспламенялось сердце и самого актёра, и каждого, кто сидит в зрительном зале. Да что  там: играют так, словно вот-вот пожар поглотит весь театр! Вот такая игра, такой театр – это очень по-русски. В духе вашего характера и мироощущения.

У меня есть ощущение, что русские актёры так играют в театре, потому что они, как и все вы, живущие в России, существуют в этом мире с острым ощущением настоящего момента, стараясь получить от него всё, потому что словно ожидают, что всё это внезапно и в один миг может закончиться. Вот сейчас всё хорошо, а завтра всё – конец света. (Улыбается.) Можно провести аналогию с танцами на вулкане. Именно это обречённое ожидание в горении настоящего момента и придаёт вашим театральным постановкам такие неповторимые качества. Актёр вовлечён в игру, всецело, без остатка!

– Сам себе завидую, что живу в России, где есть такой театр… (Хохочут оба – Шмитт и переводчица.)

– Может, вы-то как раз и не отдаёте себе отчёта, каким богатством обладаете, потому что лучше всего видно со стороны.

– Французская театральная школа испытала большое влияние методики Станиславского. Другое русское имя – это Чехов. Постановки его пьес – это большая и очень важная часть французского театра. Но это если говорить о современном состоянии. Что же касается традиций, то они не просто разные, а в чём-то противоположны друг другу.

Французский театр в основе своей – придворный. Вначале был Людовик XIV и первые временные театры в Версале. И от той манерной эпохи так повелось, что слово, произносимое со сцены, очень важно. Когда французский актёр играет роль, то его сердце и разум вовлечены в процесс, но его тело не задействовано: оно – сосуд, но не активный инструмент. Французская театральная школа, как и сами традиции общества не позволяют телесности даже не то, чтобы возобладать над произносимыми репликами, но и лучше всего, чтобы она вовсе не присутствовала на сцене. Важны только положения тела. Хороший французский театральный актёр стремится к тому, чтобы зритель на время спектакля вовсе перестал замечать тело самого актёра, а ощущал чистую эмоцию персонажа, воспринимал его речь как бы напрямую. Когда же я смотрю постановки с русскими актёрами, то в каждый момент спектакля вижу, что у них в воплощение образа персонажей вовлечены и разум, и сердце, и тело – каждая мышца, каждая клеточка. Нет ни капли телесной сдержанности, знакомой мне по французской сцене. И мне это очень нравится. Это чудесно!

Во Франции позволить себе телесность в изображении персонажей могут позволить себе только комедийные актёры. Но у них сердце не участвует! А в России в наличии вся триада.

– Тогда уж не удержаться от вопроса о русской версии спектакля «Оскар и Розовая дама», в котором все три роли – малыша Оскара, Розовой дамы и Бога – исполнила замечательная петербургская актриса Алиса Фрейндлих. Во Франции эти образы воплотила на сцене Даниэль Даррьё. Хочу спросить не о том, кто лучше сыграл, а что привнесла в сыгранные ею образы Алиса Фрейндлих? Увидели ли Вы как-то иначе своих героев в её исполнении? (Писатель встречает вопрос смехом.)

– Вы знаете: а я не видел до сих пор этой постановки! Но самое удивительное в этом вопросе то, что, куда бы я ни приехал, будь-то Париж, Рим, Мадрид, города на других континентах, на автограф-сессии обязательно найдётся хоть один человек, который спрашивает меня: нравится ли мне игра Алисы Фрейндлих в спектакле по моей пьесе. Как правило, это русский человек, который решил придти на встречу со мной. И я вижу, что человек, который спрашивает меня об этом, настолько проникнут впечатлениями о постановке, которую он видел, что это буквально исходит в виде сияния из его глаз. Он весь на эмоциях! И для него это совершенно точно больше, чем просто тёплые воспоминания о хорошем спектакле. В его душе этой постановкой был разбужен всеохватный вселенский гуманизм, который теперь требует выхода. (Улыбается от реплики к реплике всё шире.)

– Я обещаю, что обязательно исправлю это упущение и посмотрю постановку. Возможно, мне удастся это сделать уже в ноябре.

– Вы уже меня об итогах спрашиваете, а у меня только ещё всё начинается: вся писательская карьера – впереди. (Улыбается.)

У меня большие планы, и в них – ещё много больших романов. Я думаю, что на то, чтобы всё задуманное реализовать, у меня уйдут годы. Пока не могу раскрыть всех карт, но работаю над большой, даже огромной книгой. Так же не собираюсь прекращать писать для театра и буду делать это и впредь – с особым удовольствием. Для меня пьесы – это самое естественное выражение моего желания творить.

Театр и драматургия для меня всегда занимали особое место. Мне было всего лет 10-11, а я уже перечитал всего Шекспира и Мольера. Как сейчас помню: спускаюсь из своей комнаты к столу, там родители, я им и говорю: «Только что прочитал “Ричарда III”. Какая история, боже мой!» А родители мне не верят. «Хорошо, давай-ка расскажи, в чём там дело?» А я рассказал: ни о чём не забыл! Но что я потом узнал! Они всё равно поверили бы всему, что я им ни скажи, потому что просто не читали «Ричарда III». (На этом моменте сам Шмитт и переводчица говорят сквозь смех.)

Я вообще думаю, что театральная культура прибрала меня к рукам в самом нежном возрасте, когда мне ещё было, как говорится, рано творить для большой сцены. Вышло как с родителями: не поверили, что я на такое способен. Когда в Париже в 1991 году прошла премьера моей первой пьесы («Ночь в Валони». – Прим. авт.), по городу прошёл слух, что на самом деле автор этой пьесы – совсем не тот, чьё имя указано на афише, а один пожилой (не менее 60 лет от роду) и очень известный писатель. Просто никто не мог поверить, что молодой тридцатилетний мужчина просто не мог так написать. И театральный критик газеты Le Figaro, самой важной в театральной среде Франции, написал рецензию на спектакль, закончив её пассажем: «Этот молодой человек катастрофическим образом испытывает недостаток в отсутствии опыта».

– Те, кто со мной хорошо знаком, знают, что ничто из моего творчества так сильно не похоже на меня, как этот фильм. Я настоящий между двумя персонажами – Одеттой Тулемонд и Бальтазаром Бальзаном (два главных героя фильма; разочаровавшийся в людях, в себе и в творчестве писатель Бальтазар попадает в дом к большой почитательнице его книг – одинокой женщине Одетте, с двумя взрослыми детьми и невероятным запасом оптимизма. – Прим. авт.). Как и Одетта, когда я счастлив, то у меня то же самое ощущение, словно я парю над землёй. Я тоже могу порой поддаваться приступам внезапной наивности. И внутри меня всё танцует и поёт – постоянно. У Одетты в голове порой звучал такой сочный негритянский джаз – это у неё явно от меня. (Улыбается.) Бальтазару от меня достались некоторые мрачные мои черты, некая писательская мука, которая гложет его, не даёт покоя, из-за чего он и пришёл к Одетте.

– Различие между фильмом и спектаклем такое же, как между романом и пьесой. В кино есть то, что можно назвать толщей времени, временными слоями, по которым можно проследить развитие истории и эволюцию героев и ситуаций. Театральная постановка – это кристаллизация конфликта, экстракт кризиса. Основной смысловой стержень, «позвоночный столб» театра – это звучащее слово, в кино, как несложно понять, – картинка. И когда я работал я над фильмом, у меня в итоге сложилось ощущение, что изменился не только мой образ мыслей, а словно мне в голову вложили совсем иной мозг. До того, как попробовать себя в роли режиссёра фильма, я привычно всё выражал словом, фразой, облекая в них всё, что вижу и о чём думаю. Столкнувшись с миром кино, с его внутренней кухней, я стал мыслить иными категориями – свет, кадр отдельный и их последовательность, что заменило мне слова и фразы. Очень точно всё это в одной фразе выразил Бергман, сказав, что кино – это театр лиц. Поэтому я, работая над фильмом, был весь охвачен желанием увидеть лица актёров, максимально приблизить их и для себя самого, и для восприятия зрителей. Немного парадоксально звучит, но, снимая фильм, запечатлеваешь в основном не то, что видимо, а то, чего глаз не улавливает, незримое. Я говорю о душе.

И я очень благодарен Катрин Фро – и за то, что согласилась работать со мной, и за её воплощение образа Одетты. Это было чудесно! И я очень старался уловить и запечатлеть её внутреннее пламя, чтобы показать его всем.

– Проживать каждый день как в первый раз!

Текст: Александр Правилов

Фото: Встреча Эрика-Эммануэля Шмитта с театральными деятелями / Любовь Смоляр