#Свежак: Филип Пулман "Книга пыли. Прекрасная дикарка"

Настало воскресенье, и Малкольм сумел выкроить утром время, чтобы сложить в лодку кое-какие при- пасы — просто на всякий случай, как настойчиво по- вторяла Аста. Важнее всего был ящик с инструментами, а еще — старая жестянка из-под печенья, набитая всякой всячиной. Под конец он подумал, не взять ли аптечку для первой помощи, — и не взял, потому что аптечки попросту не было. Но, сказал он себе, когда-нибудь надо будет обзавестись.

Как раз когда он закончил, явилась Элис — она обычно приходила на пару часов в середине дня, чтобы помочь во время ланча. Как только они остались на кухне вдвоем, Малкольм спросил:

— Ты сегодня утром сестру Фенеллу видела?

— Нет. Но если бы им был нужен доктор, они бы меня за ним послали.

Тут вошла миссис Полстед, и они умолкли, как будто сговорились держать вчерашнее происшествие в секрете, хотя в том и не было нужды. Малкольм еще вчера рассказал родителям, что случилось, и они тоже удивились, когда узнали, что Элис подрабатывает на монастырской кухне.

— Если она умеет печь хлеб, у меня для нее нашлась бы работа, — сказала мать.

— Наша Элис полна сюрпризов, — заметил отец.

Как только миссис Полстед вышла, Малкольм и Элис заговорили одновременно.

— Помнишь, ты говорила насчет… — начал Малкольм.

— Та, другая монахиня… — сказала Элис и, тут же осекшись, уступила: — Ладно, давай ты первый.

— Помнишь, ты говорила насчет этого Жерара Боннвиля, что будто бы он — отец Лиры?

— Ты что, кому-то рассказал?

— Да ты погоди, послушай!

И Малкольм рассказал Элис о том, как пришел нака- нуне к доктору Релф и застал у нее миссис Колтер.

— Ты же не сказал ей, что он…

— Нет! Конечно, нет. Просто сказал, что он говорит, будто он ее знает. Этого оказалось достаточно. Ее чуть удар не хватил. Так что, я думаю, хотя бы это — чистая правда. Они знакомы.

— А что она там вообще делала?

— Расспрашивала доктора Релф, где держат Лиру.

— Она ей сказала?

— Доктор Релф? Нет, что ты! Она бы ни за что…

У него так и вертелось на языке: «Она ведь шпионка», — но Малкольм вовремя спохватился. Об этом никому нельзя рассказывать. Беда только в том, что говорить с Элис с каждым днем становилось все легче, так что придется все время за собой следить, чтобы не сболтнуть лишнего.

— Она, то есть доктор Релф, сказала, что сама не знает. И вообще она очень удивилась. Миссис Колтер, наверное, пришла к ней, потому что ей так подсказал алетиометр.

— А это еще что такое?

Малкольм пустился в объяснения. Пока он говорил, вернулась мать, но умолкнуть посреди фразы было бы неловко, так что он рассказал все до конца — что такое алетиометр и что он умеет делать. Мать внимательно выслушала.

— Значит, вот чем ты занимаешься в Иерихоне? — спросила она.

— Нет. Это она этим занимается. В Бодлианской библиотеке.

— Чудны дела твои, Господи! Послушай, Элис, ты бы не хотела работать у нас побольше? Нет, не посуду мыть. Я бы тебя пристроила к готовке.

— Не знаю, — сказала Элис. — Может быть.

— Ну, если выкроишь свободную минутку между балами и зваными обедами, дай мне знать.

— Я сейчас работаю на монастырской кухне. Может, им и дальше понадобится моя помощь, если сестра Фенелла разболеется.

— Ну, смотри сама. Так или иначе, здесь для тебя работа найдется.

— Хорошо, — сказала Элис, глядя в лохань с мыльной водой и не поднимая головы.

Мама Малкольма закатила глаза, раздраженно покачала головой и пошла в кладовую.

— Ты начала говорить про сестру Катарину, — напомнил Малкольм.

— Ага. В общем, это она оставила тот ставень открытым. Потому что он ее попросил.

— Что, правда?

— Конечно, правда! Ты что, не веришь мне?

— Да верю, верю. Но она-то его откуда знает?

— Я тебе покажу, — пообещала Элис и больше не добавила ни слова.

Но когда Малкольм уже собирался уходить, Аста подошла поговорить с ее деймоном. Она превратилась в кошку, а деймон Элис — в кота, и они тихонько обменялись парой фраз. Малкольма это удивило, но он промолчал и просто дождался, пока деймоны закончат свой короткий разговор.

— Что он тебе сказал? — шепотом спросил он Асту, когда они уже дошли до бара.

— Чтобы мы пришли в монастырскую кухню часам к восьми. Только и всего. А зачем — не объяснил.

В восемь часов, как было известно Малкольму, в мо- настыре начиналась вечерняя служба. Значит, все сестры будут в часовне — кроме, наверное, сестры Фенеллы и сестры Катарины, если та останется присматривать за Лирой.

Дождь хлестал как из ведра. С неба не просто капало, а лило сплошными потоками, такие же потоки неслись под ногами, по раскисшей земле. Казалось, во всем мире не осталось ничего твердого: только ледяная вода, от ко- торой негде укрыться. Сказав, что ему надо делать уроки, Малкольм поднялся к себе еще в половине восьмого, — и вот теперь на цыпочках снова прокрался вниз, хотя за яростным шумом дождя, барабанившего по крыше, в двери и окна, его все равно никто не услышал бы.

Он зашел в кладовку, обулся в высокие сапоги и надел непромокаемый плащ и зюйдвестку1. Потом направился под навес сбоку от дома и натянул брезент из угольного шелка на каркас, которым недавно обзавелась его «Пре- красная дикарка». «Просто на всякий случай», — сказал он себе.

Затем, сутулясь под бьющим в лицо ветром и крепко прижимая Асту к груди, он с немалым трудом добрался до моста и остановился, глядя на бушующую реку. Сразу вспомнились слова Фардера Корама: в воде кое-что по-

тревожили, и в небесах тоже… Приставив ладонь ко лбу наподобие козырька, Малкольм посмотрел вперед, сквозь завесу дождя. И в тот же миг едва не ослеп: вспышка молнии расчертила небеса прямо у него над головой, словно та самая аврора, о которой он недавно прочел в словаре, а за ней последовал раскат грома, отдавшийся во всем теле такой дрожью, что у Малкольма подкоси- лись ноги. В ужасе он вцепился в каменный парапет.

— «Он катит громовые колесницы…» — пробормотала Аста.

— «…На крыльях бури в темном небе мчится», — подхватил Малкольм.

Здесь, на мосту, он был как на ладони перед гневом небес, и это было по-настоящему жутко. Оторвавшись от парапета, он торопливо зашагал через мост, на ту сторону,

под укрытие монастырских стен, туда, где из часовни доносилось чуть слышное пение.

Добравшись до кухни, он постучал в окно камешком — стук в дверь могли бы не услышать за шумом непогоды. Элис тут же открыла и вышла к нему, кутаясь в тонкий

плащ. Дождь накинулся на нее и вымочил ее всю в мгновение ока: волосы повисли мокрыми прядями и облепили лицо.

— Знаешь, где садовые сараи? — тихо спросила она.

— Монастырские?

— А какие же еще, придурок? Тебе нужен тот, что слева, самый дальний. В нем свет горит. Но ты туда прямо не ходи, зайди в соседний и посмотри оттуда. Иди давай, все сам увидишь.

— Но что…

— Иди, тебе сказано. Не могу я тут с тобой торчать! Там Лира одна осталась.

— А где сестра Ката…

Элис только покачала головой. Ее деймон, Бен, о чем-то торопливо шептался с Астой. Когда Элис повернулась к двери, Бен, превратившись в хорька, запрыгнул ей на руки. Малкольм почувствовал, как Аста вскарабкалась ему на плечо, а потом дверь за Элис захлопнулась, и они остались одни.

— Что он тебе сказал? — спросил он уже во второй раз за день.

— Чтобы мы были осторожны и не шумели. Надо все делать очень-очень тихо. 

Малкольм кивнул. Аста скользнула ему под плащ, повертелась немного и высунула нос через горловину, прямо у него под подбородком. Они пошли вдоль монастыр

ской стены, от моста — к садам, где в ту памятную ночь лорд Азриэл гулял со своей дочкой на руках при лунном свете. Малкольму приходилось внимательно смотреть под ноги: за пеленой дождя он не видел дальше своего носа, а под ногами бурлила вода, потоками несущаяся от реки. Неужели Темза все-таки вышла из берегов? Отсюда было не разглядеть, но вывод напрашивался сам.

Наконец, они добрались до огорода, и Аста сказала:

— Вон тот сарай, самый последний. Там и правда свет горит.

И действительно, протерев глаза и снова прикрыв их ладонью на пару секунд, Малкольм увидел тускло мерцающий огонек в окошке дальнего сарая. В том, которое смотрело на реку, а не на монастырь.