«Умерли все. Осталась одна Таня»

По разным данным, в период блокады Ленинграда с 8 сентября 1941 года по 27 января 1944 года погибло от 600 тысяч до 1,5 миллиона человек. Больше 90% жителей умерли не от бомбёжек и артобстрелов, а от голода. 903 230 детей блокадного Ленинграда до 16 лет подлежали эвакуации, но и там дети продолжали погибать – жизни уносили бомбёжки, холод и голод.

Во время блокады ленинградцы писали дневники – отражение действительности осаждённого города. Они находили в себе силы для фиксации событий, размышлений, мечтаний. Есть известные дневники Веры Инбер, Лидии Гинзберг, Ольги Берггольц, но сегодня мы вспомним менее известные, но не менее важные записи. Это дневники маленьких ленинградцев, в которых хранились трагические переживания и иллюстрации страшных событий войны.

Самый известный детский блокадный дневник – это дневник Тани Савичевой. 11-летняя девочка на 9 страницах сообщает о гибели всех родных. Таня пережила блокаду, не дожила до Победы, но по легенде её записи были предъявлены на Нюрнбергском процессе в качестве доказательства преступлений фашизма.

Сейчас дневник выставлен в музее истории Ленинграда на Английской набережной, 44. Копия дневника есть в витрине одного из павильонов Пискарёвского мемориального кладбища.

«Женя умерла 28 дек в 12 00 час утра 1941 г

Бабушка умерла 25 янв 3 ч. дня 1942 г

Лека умер 17 марта 05 час утр 1942 г.

Дядя Вася умер в 13 апр 2 ч ночь 1942 г

Дядя леша 10 мая в 3 ч дня 1942

Мама в 13 мая в 7 30 час утра 1942 г

Савичевы умерли

умерли все

осталась одна Таня»

Оригинал дневника хранится в Центральном государственном архиве Санкт-Петербурга и охватывает период с 22 мая 1941 года до 25 мая 1942 года. Дневник пишет 17-летняя школьница Лена Мухина, которая влюблена в одноклассника и не хочет думать об учёбе. Но после начала блокады Лена начинает детально описывать быт в осаждённом городе. Даже в самые тёмные блокадные дни девушка продолжает пристально наблюдать за происходящим, с волнением переживает любые эпизоды и педантично заносит блокадные зарисовки в свой дневник.

«Вчера в 4 часа ко мне пришла Тамара, мы пошли с ней гулять. Первым делом мы пошли смотреть разрушенные дома. (...) Ещё ужасней разрушения на Стрелькином переулке. Там в одном месте разрушены здания по обеим сторонам переулка. Переулок засыпан обломками. Кругом ни одного стекла. Но страшней всего это вид одного здания: у него срезан весь угол и видно все: комнаты, коридоры и их содержимое. В комнате на 6-ом этаже у стенки стоит дубовый буфет, рядом маленький столик, на стене висят (это очень странно), висят старинные часы с длинным маятником. Спинкой к нам, как раз у той стенки, которая отсутствует, стоит диван, покрытый белым покрывалом. (...)»

Таня Вассоевич начала вести дневник 22 июня 1941 года – с первого дня войны. Девочка жила на 6-й линии Васильевского острова, в доме 39 вместе с мамой и 15-летним братом. Папу же война застала далеко от дома, когда он находился в геологической экспедиции.

Брат Тани умер от голода зимой 1942 года. Девочке пришлось хоронить его самой – мама была уже слишком слаба. Спустя месяц не стало и мамы. В дневнике девочка нарисовала план кладбища и отметила места захоронения – она надеялась выжить и установить памятники родным.

«Вова и мама похоронены в настоящих гробах, которые я покупала на Среднем проспекте у второй линии за хлеб. Худяков вырыл за крупу и хлеб. Он хороший и взял с меня, что у меня было и не ругался и был добр ко мне. Мама на похороны Вовы не ходила – у неё уже не было сил. (...)

Я стояла в комнате у печки отвернувшись и не плакала, мне было страшно. Я не понимала, не верила... я никогда в жизни не видела близко мёртвого человека».

Юре Рябинкину было 16 лет, когда в Ленинград пришла блокада. У него были младшая сестра и мама, а ещё синяя тетрадка, в которую он записывал события и свои переживания. Родные эвакуировались в 1942 году, а Юра остался в Ленинграде. Много лет Ирина Ивановна, сестра Юры, хранила эту синюю тетрадку, и впоследствии фрагменты дневника были напечатаны в книге Даниила Гранина «Блокадная книга».

«Эту ночь было более-менее спокойно, и я с Давидом вышел на крышу. Только огляделись по сторонам, по небу прожекторы, и совершенно внезапно яростно зашипела бомба нарастающим звуком. В одно мгновение я и Давид были на чердаке, не ощущая ушибов от падения. Решив, что на чердаке оставаться опасно, мы сошли в лестничную клетку, и в это самое время раздался короткий свист и затем взрывы над нашими головами. Стало светлее, чем днём. Давид вперёд меня сообразил, что это такое, и, схватив лопату, бросился тушить бомбу. Я тоже. Началась безумная горячка. Мы работали в густом едком дыму, который лез в глотку, щипал её, залезал в самые лёгкие, по лицам шёл пот, а мы все возились с бомбами. Я пробежал на 1-й пост. Там стояла какая-то женщина и кричала в испуге: «Бомба! Тушите!» Она схватывала горстями песок и бросала в горевшие кусочки термита. Я схватил лопату и в полминуты забросал все горевшее песком. Яркий свет сменился глубоким мраком».

Мемуары написаны 16-летней Милой Аниной, встретившей войну в 7лет и пережившей блокаду Ленинграда. Она выплеснула на бумагу всю боль и горечь ребёнка, оказавшегося в эпицентре событий. «“Мои Мемуары” — “маленькие трагедии” маленького человека в большой войне больших людей. Это весь путь войны ребёнка с самых первых её дней до последних».

«Как-то мама сказала мне, что поедем на Бадаевские и, может, что-нибудь найдём там из продуктов. Не знаю, кому и что там досталось после пожара, удалось ли хоть что-то спасти, но когда мы приехали туда, там, кроме обгоревших обломков да спёкшейся земли, ничего не было. Но там были люди. Они что-то ковыряли, долбили и складывали в сумки. Мы тоже присоединились к ним и стали ковырять спёкшуюся землю. Это была земля, пропитанная жжёным сахаром. Когда наступил отупляющий голод, эта земля очень и очень выручала меня. Я клала в ковшик горсть земли и заливала водой. Земля оседала на дно, “сахар” растворялся, мусор всплывал. Я старалась аккуратно процедить раствор в кружку. Цвет этой жидкости был очень сомнительным, с запахом земли, пыли, гари и ещё чего-то непонятного. Зато это “что-то непонятное” было почти сладкое».