«Всё как у людей»: отрывок из книги Шамиля Идиатуллина

Шамиль Идиатуллин – известный прозаик, двукратный лауреат премии «Большая книга». Новая книга «Всё как у людей» – первый сборник короткой прозы от знаменитого романиста. В книгу вошли истории Идиатуллина о «другой реальности», почти неотличимой от нашей.

«Это просто фантастика» – успокаивает нас автор и ведёт за собой по лабиринтам сюжетов и миров. Рассказы, повести, хорроры, сказки и даже сценарий абсурдистской короткометражки – нас ждёт увлекательное путешествие, полное неожиданностей.

Герои книги – обычные люди в странных обстоятельствах, вынужденные преодолевать неминуемое и сталкиваться с неведомым. Автор ловко балансирует между жанрами (причём один жанр может сменять или дополнять другой в рамках одной истории) – читателю следует быть готовым отправиться в путешествие с автором и его героями. Опытный писатель и успешный журналист, Идиатуллин хорошо знает, как выстроить повествование и удержать внимание читателя от первой до последней страницы. Каждый текст сопровождается авторским комментарием. Шамиль Идиатуллин рассказывает о том, как возник тот или иной замысел, делится интересными историями и приглашает читателей в свою писательскую мастерскую.

Настольная лампа была старой, тускловатой и с прожженным абажуром, но все равно любимой. Она показывала кино — хоть из жизни Жени, хоть из чьей-то еще, хоть про космос и Марианский желоб.

В комнате было тепло, совсем тепло было ногам в шерстяных носках и лицу. Запах нагретой пыли все решительнее придавливался ароматами ванили и жареного теста. Мама пекла пироги.

Женя поулыбалась, прислушалась, убедилась, что мамины тапочки деловито шаркают по кухне, не собираясь приближаться, поставила кулак в центр яркого пятна, на тетрадку с домашкой по русскому, сверху водрузила другой кулак, уперлась в него подбородком и прищуренно уставилась на зеленоватую, подсвеченную изнутри пластмассу. Пластмасса была матовой, слегка бугристой и вся в мелкую округлую складочку, похожую на червячков, которые плавают перед глазами, если посмотреть на яркий свет и зажмуриться.

Женя смотрела не на свет, который немножко вырывался из коричневой дырки, отвернутой к стене, а на складочки, которые то вырывались из дырки стаей дельфинов, спасающихся из пасти гигантского спрута, то, наоборот, брели стадом бегемотов к глиняному краю водопада, по которому можно пролететь сто метров и с оглушительным всплеском плюхнуться в глубоченное озеро, то составляли строй звездолетов, которые наверняка будут не твердыми и многогранными, как в кино, а мягкими и живыми и смогут нырять в любые черные и коричневые дыры, достигать невероятных планет с океанами мороженого и хребтами из орехов, и позволят Жене дружить с самыми причудливыми инопланетянами, ужасными на вид, но обязательно добрыми внутри. Почти как мама.

Женя вздрогнула.

За ее спиной кто-то стоял. Шарканья тапок с кухни больше не доносилось, в квартире висела мертвая тишина. И в этой тишине у самых лопаток Жени звякнуло что-то очень твердое и острое.

За спиной стояла не мама. И в руках она держала не пирог.

И пахло не пирогом и не жареной пылью, а дымком электрокоагулятора, и еще сильнее — врачебной химией, спиртом и хлоркой.

Женя попыталась обернуться, попыталась скосить глаза, попыталась оторвать подбородок от кулака, а кулак от стола — и не смогла.

«Альбина Николаевна, можно мне домой», — попросила она жалобно, но воздух не шел ни из горла, ни в горло, перекрытое непроходимой спайкой.

Спайка свела плечи, ребра, живот.

Мама, подумала Женя, и тот, кто стоял за спиной, тронул ее затылок.

Женя дернулась, немо крича, и проснулась. Но ни кричать, ни бежать, ни шевельнуться все равно не могла.

Она лежала в белоснежной прохладной яркости и была непонятно, но прочно прихвачена в нескольких местах к какому-то ложу, которое не видела и опять не понимала, насколько оно широко, мягко и гладко. Тело ощущалось очень странно: ныло правое бедро, отдаваясь почему-то под лопатками, а лопатки как будто упирались под колени. Коленям было горячо, зато пальцы рук и особенно ног зябли, и не получалось ни шевельнуть ими, ни даже понять, одеты ли они — и одета ли сама Женя.

— Продолжим, — сказал кто-то вдали и тихонько завизжал — то ли сам, то ли каким-то инструментом, наверное, очень быстро вращающимся и, наверное, жутко острым.

Визг, оставаясь почти неслышным, стал невыносимым, холодно коснулся скулы и бросил в лицо, в голову, по всему телу узкую убивающую боль. Женя хотела закричать, но вопль клокотал между легкими и бронхами, а выше не шел, взрывая грудь и горло больнее визга, который прыгнул на совсем оглушающую и ослепляющую ноту и замолк. Но Женя не оглохла, поэтому услышала сперва короткий стук отложенного резака, потом — слишком громкий чмокающий шелест, после которого правому глазу и зубам стало прохладно. Она и не ослепла, и не додумалась зажмуриться, поэтому увидела, как низенький мужик, полностью упакованный в глухой серый балахон, совсем не похожий на операционный халат, поднимает и, бегло глянув, влажно шлепает в сторону кровавый лоскут, только что бывший ее, Жени, щекой.

Фашисты, что вы делаете, попробовала сказать Женя сквозь комья ужаса и обиды, вставшие в горле и под глазами, будто так и не вырвавшийся наружу крик накрутил сам себя в неровные тяжелые снежки. Вы же мне лицо отрезали, сволочи. Вы же, твари, изуродовали меня ни за что. Вы люди, нет? Я же живая. Как я теперь? Куда я? Кому я нужна теперь?