Встречаем книгу: «Доверьтесь мне. Я – доктор», Макс Пембертон

Макс Пембертон работает врачом-психиатром в NHS, Национальной службе здравоохранения Великобритании, и успевает заниматься журналистикой и литературой. Он ведёт колонку в The Daily Mail и Readerʼs Digest, а его дебютная книга и первая часть трилогии «Доверьтесь мне. Я – доктор» стала бестселлером Amazon. Макс делится увлекательными историями из практики и рассказывает, как устроена нелёгкая жизнь медицинского работника.

Понедельник, 8 марта

— На что жалуетесь? — спрашиваю я.

Мэтью примерно моего возраста, со спутанными темными волосами и легкой небритостью на лице. Порой он ведет себя немного странно, но в целом очень вежлив и обходителен. Сейчас он сидит с сигаретой в телевизионной комнате и беседует с другими пациентами.

— Мне одиноко, — отвечает он.

Вообще, когда меня вызывают к больному, и я спрашиваю, на что он жалуется, то ожидаю получить (помоги, боже!) более-менее однозначный ответ. Если ответ не совсем однозначный, я назначаю анализы и снимки, то есть хотя бы начинаю разбираться с проблемой. Мэтью положили в больницу, потому что у него развился диабет от лекарств, которыми лечат его шизофрению. Состояние удалось быстро стабилизировать, и теперь он дожидался, когда освободится койка в психиатрии. Однако сестры стали замечать, что он сам на себя не похож, и забеспокоились: Мэтью держался отстраненно, подолгу лежал в кровати, а посреди ночи мог вдруг разрыдаться. Я все-таки надеялся, что его проблема медицинского характера, например, расстройство желудка. Выписываем таблетки, начинаем лечение, все улыбаются, клиент счастлив. Но оказывается, ему одиноко.

Я понимаю, что он чувствует. И не только потому, что Руби в отъезде; в любом случае, у нее теперь есть Любимчик Домохозяек. Просто у меня уже давным-давно нет ни сил, ни времени общаться с людьми. Такое ощущение, что жизнь проходит мимо. Временами мне тоже одиноко. Правда, меня отчасти утешает факт, что одиночество испытывают все вокруг.

У Мэтью нет друзей. Я перебираю кое-какие варианты, которые он мог бы попробовать после выписки: разные клубы и группы. Но он лишь качает головой. Мэтью не глуп: он знает, чем занимаются другие в его возрасте. Знает, что они не слышат голосов и им не колют тяжелые лекарства, подавляющие психоз. То, что ему нужно, я выписать не могу. Не могу предоставить ему готовую компанию друзей, которые примут его таким, какой он есть: молодым парнем, который играет в футбол, смотрит «Слабое звено» (никто не совершенен), любит ходить на концерты и болеет шизофренией. Психические заболевания влекут за собой одиночество и изоляцию; как врач, я ничего не могу с этим поделать. Серьезное, длительное психическое расстройство — это, по сути, пожизненный приговор. Такие люди не вписываются в общество, они ненормальные, и окружающие стараются держаться от них подальше.

— А как насчет других пациентов из нашего психиатрического отделения? Подружились вы с кем-нибудь? — спрашиваю я.

— Там нет никого моего возраста, да и симптомы у них другие, — отвечает он. И добавляет, понизив голос:

— Они же все сумасшедшие!

И правда: почему они должны стать друзьями, если единственное, что их объединяет, это психическое нездоровье?

— А вы будете моим другом? — вдруг обращается он ко мне.

Кажется, такой вопрос мне еще никогда не задавали. Я и хотел бы ответить «да», но это будет с моей стороны не только непрофессионализмом, но и ложью. Мы не можем быть друзьями, потому что я — его доктор. Отношения пациента и врача строятся на том, что врач сохраняет отстраненность.

Мэтью заранее знает, что я ему отвечу; прежде чем я нахожу нужные слова, он вздыхает и переводит взгляд в окно.

— Больше всего мне хочется быть нормальным, — шепчет он.

И я с трудом сдерживаюсь, чтобы не сказать ему, что чувствовать себя одиноким — совершенно нормально.