#ВстречаемКнигу: «Бабье царство» Эдварда Радзинского
«СЕСТРИЦА, ПОРА ВСТАВАТЬ!»
25 ноября стояла очень холодная снежная ночь. По набережной к тогдашнему Зимнему дворцу двигались ее сани, окруженные тремястами гвардейцами-преображенцами. На запятках — два важнейших сановника ее будущего царствования, в ту пору жалкие камер-юнкеры ее жалкого двора, Михаил Воронцов и Петр Шувалов. В санях — Лесток и она.Сзади ехали вторые сани. В них — ее любовник Алексей Разумовский, Александр Шувалов, брат Петра, и старик учитель музыки…
В это время посланные отряды гвардейцев уже арестовывали главных соратников правительницы — канцлера Михаила Головкина, фельдмаршала Миниха, Рейнгольда Лёвенвольде. Два десятка гвардейцев отправились к Остерману…
Наконец ее сани приблизились к Зимнему дворцу. У Адмиралтейской площади, боясь вызывать шум, она сошла с саней и с трудом пошла по выпавшему глубокому снегу. Грюнштейн испугался, что дело опасно затягивается. Он приказал гвардейцам, и они понесли ее на руках.
С Елизаветой на руках они подошли к императорскому Зимнему дворцу. Окна спальни Брауншвейгского семейства были темны. Дворец спал… На руках внесли Елизавету во дворец. Сопротивления дочери Петра караул не оказал. Разве что один барабанщик попытался забить тревогу, но ему штыком прокололи барабан…
Далее все повторилось. Как прежде Манштейн вошел к спящей чете Биронов, так и она вошла в спальню правительницы. Анна Леопольдовна и принц, не любившие друг друга, постоянно ссорились и спали в ту ночь в разных постелях. Елизавета подошла к кровати Анны и произнесла историческую фразу: «Сестрица, пора вставать!» Эту сцену опишет сын Миниха, также арестованный в ту ночь…
По другой версии, в спальню Елизавета не вошла — ей было совестно. Правительницу и мужа-генералиссимуса, в ту ночь почивавших в супружеской постели, арестовывали Лесток и Александр Шувалов…
Одно точно: Анна Леопольдовна и принц безропотно подчинились. Анна только умоляла не причинять вреда маленькому Императору и любимой фрейлине Юлии Менгден. Уже бывшая Правительница вместе с мужем покорно спустились в те же сани, в которых приехала Елизавета, и позволили увезти себя во дворец Елизаветы. Во дворце, в кордегардии, все так же смиренно они дожидались решения своей участи.
В это время в Зимнем дворце Елизавета приказала солдатам не будить младенца-Императора и подождать, пока он проснется.
Вскоре от шума он проснулся и, увидев гренадеров, страшно закричал. Тогда гвардейцы принесли кричащего малютку-Императора Елизавете. По легенде, она взяла его на руки и сказала: «Мой бедный… ты ни в чем не виноват». И, баюкая дитя, всплакнула над ним.
В это время она решила выслать Семейство вместе с младенцем из России за границу.
ПЯТАЯ СМЕНА ПРАВЛЕНИЯ ЗА ПЯТНАДЦАТЬ ЛЕТ
Итак, «парламент с ружьями» вновь сработал эффективно. Население уже не удивлялось неожиданным манифестам и внезапным переменам во дворце. Люди привыкли к тому, что имена самых высоких лиц, прославляемых сегодня в церквах, уже завтра сопровождались проклятиями и поношениями в тех же церквах.Фельдмаршал Ласси, знаменитый полководец, узнав по пробуждении об очередном перевороте и о том, что его начальник граф Миних сидит в тюрьме, не выказал никакого удивления. Шотландец давно находился на русской службе. Когда же у него спросили: «А вы за кого?» — Ласси ответил без колебаний: «За того, кто будет царствовать!» Ледяным утром 25 ноября 1741 года такой мудрый ответ могла дать большая часть населения.
В посольствах царило необычайное волнение. Узнав о событиях, Шетарди тотчас выехал в Зимний дворец, куда уже перебралась Елизавета. Заполнившие улицы гвардейцы встретили его восторженными криками, называя «батюшкой французом» и «защитником дочери Петра Великого». У Шетарди на глазах были слезы. Он пригласил удальцов зайти в посольство и выпить там по стаканчику за здравие Франции. Маркиз поверил: это и его победа.
На следующий день Елизавета выпустила первый манифест — о ее законном праве на власть: «По… нашему законному праву, по близости крови к Самодержавным Нашим вседражайшим Родителям, Государю Императору Петру Великому и Государыне Императрице Екатерине Алексеевне, и по их всеподданнейшему Наших верных единогласному прошению, тот НашОтеческий Всероссийский Престол Всемилостивейше восприять соизволили…»
