«Я был там»
27 января 1944 года советские войска освободили Ленинград от 872-дневной осады. Немец был отброшен на 60 километров В городе устроили салют. Но Гена Чикунов салют не застал: в 1942 году их с мамой вывезли из осаждённого немцами города. Эвакуацию мать не пережила: умерла от истощения. А Гена попал в башкирский детдом. Он встретил войну семилетним мальчишкой, а проводил одиннадцатилетним стариком.
Делимся отрывком из его автобиографии — воспоминаниях о беззаботном довоенном детстве и вере в доброго Сталина, войне и смертоносной осаде, голоде и страхе, горьких потерях и крахе идеалов. И, наконец, об эвакуации и трудном возвращении в город, где кроме призраков никто не ждёт.
За зиму 1941 – 1942 года мы настолько ослабли, что ни прибавка хлеба, ни весеннее солнце, ни витамины, изредка попадавшие на наш стол, ни хвойные отвары нам уже не помогали, и наше здоровье нисколько не улучшалось. Особенно плохо чувствовала себя наша мама. Она уже из-за водянки передвигалась с большим трудом. Спасти нас могло только усиленное питание, но необходимых продуктов в нужном количестве взять было негде и не на что. Их можно было достать только за пределами блокадного города. Тётя Маруся начала уговаривать нашу матушку эвакуироваться из города на большую землю ещё зимы, когда открылась через Ладогу так называемая «Дорога жизни», но мать и слушать не хотела об этом, мотивируя это тем, что Коля (наш отец) воюет здесь, и мы должны быть рядом с ним. Тогда тётя Маруся обратилась в какую-то организацию, ведающую эвакуацией населения, и нас эвакуировали помимо воли нашей матушки, насильно.
В июне месяце 1942 года нам сообщили, когда мы будем выезжать, и к этой дате мы были уже готовы. В день отъезда нашли где-то двух мужиков, которые согласились помочь нам добраться до Финляндского вокзала. Денег на оплату у нас не было, и поэтому за их труд они согласились взять у нас перину. С Лесного проспекта до вокзала добирались на трамвае. Основные пожитки несли нанятые нами мужчины, а мы что полегче. Мне, помню, доверили стеклянный графин, поставленный в сетку. Сетка была длинная, а я ростиком маленький, и этот графин у меня волочился почти по земле. При посадке в трамвай на Лесном проспекте графин ударился о трамвайную подножку, разбился, и дальше я поехал налегке, с пустой авоськой.
Здание Финляндского вокзала было разрушено, и поэтому до отправления нашего эшелона мы устроились на улице, прямо на развалинах бывшего вокзала. Погода была тёплая, день был солнечным, и поэтому сидеть было не обременительно. А самое приятное было то, что нам выдали на вокзале целых две буханки хлеба, что по тем временам приравнивалось к целому состоянию. Из-за боязни переедания, что в нашем положении было смерти подобно, нам из этого состояния выделили по маленькому кусочку. Я, помню, моментально его проглотил, почти не жуя, в надежде, что мне тут же отрежут другой, но, получив отказ, ужасно расстроился. Я недоумевал, почему, имея такой большой запас хлеба, мне дали всего один кусочек. Раньше не давали потому, что больше не было, а почему не дают сейчас? Не понятно. Все разъяснения взрослых на меня не действовали. Я понимал только то, что я хочу есть и что рядом лежат две буханки хлеба, которые можно съесть. Поняв, что никакими мольбами я не выпрошу больше ни крошки, как только взрослые чем-то отвлекались, моя рука тут же залезала в сумку, отщипывала кусочек хлеба и быстро засовывала его в рот. Мои грабительские действия были быстро обнаружены, и дорогая для меня сумочка была переставлена в недоступное для меня место.
Сколько мы просидели на кирпичах в ожидании поезда, я не помню. Помню, что через какое-то время очутились на берегу Ладожского озера в высоких камышах. Просидели мы в них всю ночь до самого утра. Кругом стояла такая тишина, что было слышно тихое шуршание камыша, громкое жужжание целого полчища комаров и ласковый плеск волн Ладоги. Комаров было так много, что за всю ночь нам так и не удалось уснуть. Сидели и лежали прямо на тех вещах, которые были взяты с собой.
Когда совсем рассвело, со стороны озера послышался шум моторов, и вскоре на горизонте показались военные катера. Сколько их было, я уже не помню, но где-то около десятка, это точно. Один за другим они все причалили к берегу, из них что-то быстро разгрузили, после чего нам предложили выйти из камышей и пойти на посадку. Распределения, кто куда должен садиться, не было, и поэтому каждый выбирал катер по своему вкусу. Все катера, кроме одного, были однотипны. Небольшого размера с маленьким трюмом, с зенитным пулемётом на носу. Это были обычные катера озёрного типа. От мирных они отличались только наличием пулемёта в носовой части. А один катер заметно отличался от других своей комфортабельностью. Его палуба была под крышей с большими окнами по бортам. Для пассажиров были предусмотрены сидячие места. Очевидно, в мирное время его использовали для перевозки людей. В носовой части у него тоже был установлен пулемёт. Все катера стояли в ряд, один за другим, вдоль береговой линии. Мы вместе со всеми вышли из камышей и отправились вдоль берега к стоящим катерам. Несколько катеров были уже полностью заняты, и мы подошли к комфортабельному катеру, где были ещё свободные места. Мы уже начали подносить к этому катеру вещи, когда мать ни с того, ни с сего вдруг заупрямилась, не желая садиться на это судно. Сколько её тётя Маруся ни уговаривала, доказывая, что в закрытой палубе будет теплей, и что там нет ветра, и что это лучшее место для детей, но на неё не действовали никакие доказательства. Пока они спорили, трюм соседнего катера заняли, и нам осталось место только на верхней палубе, рядом с пулемётом в носовой части.
После нашей посадки через короткое время все наши катера отчалили от берега и , выстроившись в кильватер ,один за другим ,направились к противоположному берегу ,как тогда говорили, на большую землю
Едва мы отплыли, тихая, безветренная погода сменилась на противоположную. Откуда-то появился ветер, волны начали раскачивать наше небольшое судёнышко. Нас, сидящих на своих узлах на открытой палубе, стало не только обдувать свежим озёрным ветром, но и поливать озёрной водой, брызгами, летевшими с носа катера, когда он врезался в очередную волну. Некоторые не выдержали качки, и их стало рвать. Нас морская болезнь не мучила, но было очень холодно, и от летящих из-за борта брызг вся одежда стала влажной. Через какое-то время берег, от которого мы отошли, скрылся за горизонтом, и кругом была только вода. Меня удивляло поведение моряка, который частенько зачем-то ходил вдоль борта катера, внимательно всматриваясь в даль. Нам всем было плохо и страшно от этой бесконечной качки, а он ходил, словно по земле, даже не держась за поручни, со спокойным видом. С нашего места очень хорошо просматривались катера, идущие впереди и сзади нас. Вскоре по левому борту появился эсминец и пошёл тем же курсом, что и мы, только на некотором удалении от нас. Почти в это же время на небольшой высоте пролетело над нашими головами звено истребителей с красными звёздами на крыльях. То приближаясь, то удаляясь, они долго кружились над нашими катерами, а потом куда-то скрылись, и мы их больше не видели. Эсминец тоже сменил курс и скрылся за горизонтом. Уже мы шли примерно более часа по бурным водам Ладоги, берегов было не видно. Кругом были только вода да караван наших судов, резавших волны своими острыми носами. Неожиданно из одной из туч, висевших над озером, вынырнул немецкий самолёт. Он сделал небольшой круг над нашими катерами, потом зашёл в хвост эскадры и, не долетев до катера с закрытой палубой, который шёл сзади нас, сбросил две бомбы. Пролетев над палубой нашего катера, он свернул в сторону, набрал высоту и скрылся за той же тучей, из которой появился. Одна бомба, пущенная с самолёта, взорвалась рядом и подняла целый столб воды, а вторая, видимо, попала прямо в шедший позади катер, потому что мы увидели, что в воздух полетели какие-то предметы, а когда они упали на воду, на том месте, где находился катер, кружился какой-то обломок неопределённой формы. Когда после бомбометания самолёт пролетал над нашим катером, я и, думаю, все сидевшие на верхней палубе люди подумали, что следующая пара бомб будет сброшена на нас, но почему-то этого, на наше счастье, не произошло. Оказывается, за эти два часа (столько мы переправлялись с одного берега на другой) мы могли погибнуть дважды. Первый раз — если бы не каприз матери и мы сели бы в закрытый катер, а во второй — если бы немец нажал на гашетку бомбометания, пролетая над нашим катером. После таких случаев невольно начинаешь верить в судьбу. Впервые побывав под прицелом на воде, где убежать и спрятаться негде, я понял, что служба моряка опасней службы сухопутного бойца.
Вскоре впереди появилась узкая полоска земли, и мы причалили к берегу. Этот воздушный налёт произошёл настолько неожиданно и быстро, что пулемёты, установленные на катерах, не успели сделать ни одного выстрела. На берегу Большой земли бросалось в глаза прежде всего обилие мешков, уложенных на земле штабелями на большой площади, высотой не менее десять рядов
и длиной не один десяток метров. И таких штабелей было множество. Это были продукты, предназначенные для осаждённого Ленинграда, которые на катерах переправлялись на другой берег. Высадив на берег, на грузовых машинах нас привезли на железнодорожную станцию, где стоял состав грузовых вагонов, приспособленный для перевозки людей. Все приспособление сводилось к тому, что с двух сторон вагона были сделаны длинные полки, что-то вроде полатей. На сей раз нам досталась верхняя полка. Прежде чем отправить эшелон, нам устроили настоящее пиршество. Каждый из нас получил по половине алюминиевой миски каши со сливочным маслом. Причём масла было положено столько, что оно покрывало (в растопленном виде) весь верхний слой каши. По большому куску хлеба.
Хлеб даже по внешнему виду отличался от блокадного, а о вкусе и говорить не приходится .Мы получили тоже по алюминиевой кружке сладкого чая .
Глядя на всё это богатство, даже не верилось, что это не сон, и что это все моё, и всё это можно съесть прямо сейчас. Я помню, что даже не заметил, как съел эту миску каши. Казавшаяся вначале большой, порция оказалась совсем маленькой. Хотелось есть ещё. Мы потеряли чувство сытости, что привело многих к смерти. По сравнению с кашей, хлеб ели очень медленно, откусывая маленькими кусочками, и сосали, как шоколадку, до полного растворения во рту. Плюс ко всему на каждую семью выдали ещё по баночке сгущённого молока. Я помню, что после обеда у нас осталось ещё примерно полбанки сгущёнки и, несмотря на мои просьбы, мать так и не дала нам доесть её до конца. После того, как нас накормили, вагон дёрнулся, банка со сгущёнкой перевернулась, и остатки молока вытекли на полку, где мы лежали. Мне её так было жалко, что я готов был это место не только вылизать, но и съесть вместе с досками полки.
